Раиф Джагуфаров: "Родители научили меня честности"
«Да, конечно», - сказал Раиф Габдуллович Джагуфаров в самом начале нашего неспешного полуторачасового разговора. «Да конечно!», - добавил он, чуть подумав. И в его тоне определилась та восхитительная тончайшая самоирония, которая полностью пронизала дальнейшее повествование.
«Да, конечно», - сказал Раиф Габдуллович Джагуфаров в самом начале нашего неспешного полуторачасового разговора. «Да конечно!», - добавил он, чуть подумав. И в его тоне определилась та восхитительная тончайшая самоирония, которая полностью пронизала дальнейшее повествование.
«Летчика из меня не вышло»
В детстве я, конечно, хотел стать летчиком. Серьезно, летчиком, как многие пацаны. Хотя знакомых летчиков у меня не было, а моряк был, летчики перевешивали. Наш сосед, фронтовик, моряк, казался мне героем, у него даже форма была морская офицерская и кортик. Но кортик я у него ни разу не попросил в руках подержать – духу не хватило. Он бы разрешил, не сомневаюсь, но у меня смелости не было рот открыть и сказать. А как красиво он этот кортик носил! Помню до сих пор. Но летчик! Летчики были недостижимы. Потом, уже повзрослев, я захотел стать хорошим инженером. В те годы, когда я стал юношей, это было красиво и модно – стать инженером, умным, я понимал, что это нелегко, но хотелось. Путь к достижению поставленной цели меня ожидал долгий. Пришлось поступить в педагогический институт. Нет, сначала поступил на вечерний факультет Семипалатинского технологического института. А больше всего хотел сразу поступить в Алма-Атинский экономический институт, знаменитый Нархоз, на отделение вычислительной техники. Но моя старшая сестра Аза уже училась, и матери было трудно ее содержать, я видел это, и понял, что мама не потянет. Она шибко не возражала, чтобы я ехал, и двоюродная моя старшая сестра преподавала в этом институте, она меня звала, чтобы я приезжал, поступал и учился, обещала помочь. Я бы легко поступил в Нархоз, но, учитывая, как родителям будет тяжело кормить двух студентов, остался дома и пошел на вечернее отделение в технологический. Я учился и работал рабочим тарного цеха на мебельной фабрике. Это мое самое первое место работы, я туда пришел в 17 лет. Днем работал, к 18.30 должен был не опаздывать на занятия. Окончил первый курс, перешел на второй, но тут моего друга Михаила Логинова, ныне покойного, который учился вместе со мной на вечернем, из института отчислили. Я, когда получал «двойки», имел настырность ходить и пересдавать, а Миша не пошел. Поскольку мы были друзья, одному мне стало ездить скучно, я тоже решил бросить. И еще мы с ним решили вместе уйти в армию.
«Лысый тоже может учиться»
К армии мы с Мишей готовились серьезно, даже обрили головы. Это было в последний день, когда принимались документы в институты. Я дома сказал свое решение про армию, пришел подстриженный под ноль, и мама, долго не думая, упала на колени: «Я не встану, пока ты мне не пообещаешь, что будешь поступать в институт». Я и так был не пьяный, но тут как-то сразу протрезвел и сказал: «Да, хорошо, куда ты скажешь, туда я и поступлю». И пошел поступать в пединститут. Точнее, накануне вечером сначала уговорил Мишу поступать вместе со мной, а наутро я, Миша и моя мама двинулись в приемную комиссию выбирать факультет. Выбрали физмат, отделение математики, экзамен был назавтра. Большая часть абитуриентов сдала математику на «3» и «2», так что конкурс сразу резко сократился. Я получил «4», что было большой редкостью, а поскольку ребят в педагогический всегда поступало мало, меня стали «тянуть» на остальных экзаменах. Я благополучно стал студентом. Ужас моей мамы был не перед армией как таковой. Тогда все служили, это было нормой, никто от армии не «косил». Но мама решила, что я в принципе отказался от мысли получить высшее образование, и вот этого она пережить бы не смогла. Она в Барнауле из-за войны окончила всего 7 классов, и всю жизнь очень жалела, что сколько-нибудь хорошо ей выучиться не удалось. Рано вышла замуж, в 19 лет, папе было 32. Он был взрослый мужчина-фронтовик, и она такая малышка, ей хотелось на танцы, а ему какие танцы? Тем не менее, родители составили гармоничную пару, папа мамой всегда очень дорожил, и мама им дорожила и мудро управляла.
«Матом в нашей семье не ругались»
Папа мой, Габдулла Кутдусович Джагуфаров, был очень горячий. Иногда в пылу мог обидеться, накричать, послать, но никогда не матом. Родители не матерились вообще, ни разу не слышал. А мама была «огнетушителем» для отца, могла потихоньку привести его к тому решению, которое должно было принять. Без напора, незаметно, но неизменно добивалась своего. И он с готовностью за ней повторял – папе казалось, что это его собственное мнение, и его мужское самолюбие нисколько не страдало. Когда отцу было тяжело, он первым делом советовался с мамой: «Как ты думаешь? Что лучше сделать?». Может, отец вслух никогда бы не сказал, но мамино слово для него было законом. Он точно знал, что мама его и нас очень любит и предана своей семье целиком и полностью. Ни единого раза мама не дала отцу повода ее ревновать, она его берегла и понимала, насколько ему будет неприятно. Мама никогда не выпячивалась, не показывала свою власть над мужем. Решения принимал отец, а мама с ним соглашалась. Папа говорил: «Я на войне два раза не бил и не оглядывался. Одного раза было достаточно, враг лежал». Он был волевой человек, но и мама ему по крепости характера нисколько не проигрывала. Но, понимая, что двух лидеров в семье быть не может, домашнее первенство мама раз и навсегда уступила отцу. Мама выкручивалась, работала продавцом в продовольственном магазине, я так думаю, специально, только чтобы нас чем-то покормить. Мы, трое детей, ждали маму, потому что мама придет с сумкой и что-то нам принесет. Вот это «что-то» мы варили и ели, но сначала терпеливо ждали и смотрели голодными глазами. Хлеб, картошка дома были всегда, был маргарин, но не масло, мясо редко, о колбасе речь не шла. Картошку тогда все жарили на комбижире, и макароны жарили. По сравнению со всеми мы жили не бедно. Были семьи, которые питались, одевались гораздо хуже, но тогда вообще люди так жили – в нехватке и не в сытости. Я спокойно могу сказать, что ходил с заплатами на заднице, мама постоянно перешивала, перелицовывала одежду, что-то придумывала со шторками, полотенцами, постельным бельем, но это было нормой для всех. Бедности не стыдились, потому что богатых не было. Или были, но мы их не знали, не видели.
«Отец чудом выжил»
Отец прошел всю войну, с 1941 по 1945 годы, последний бой принял под Кенигсбергом, когда его тяжело ранило в голову мелкоосколочной гранатой. Вот и все – война для него закончилась почти одновременно с жизнью. Он долго балансировал на грани, до осени пролежал в госпитале, у него в черепе остались осколки, которые врачи не решились удалять: они лежали на мозге, пошевелить невозможно. Врачи предупредили, что с годами, постепенно, некоторые осколки выйдут сами, а другие останутся навсегда. Когда я был ребеночком, от силы лет пяти-шести, то своими тоненькими пальчиками, цепкими, как у всех маленьких детей, вынимал у отца осколки из затылка, когда у него начинала сильно чесаться голова. Папа звал меня и говорил: «Раиф, почеши мне здесь и здесь». Я чувствовал сквозь кожу и волосы что-то твердое и очень боялся, а отец говорил: «Дергай, сынок, не бойся». Сидел и улыбался, чтобы меня не пугать. Я вытаскивал наощупь, и у нас дома был большой хрустальный бокал. Папа говорил: «Бросай, что там?». Если осколок звенел, отец говорил, что мол, вот еще один ушел. Он никогда не жаловался, но отцу временами было невыносимо больно. У папы из-за ранения были настолько дикие боли, что терпеть он их молча не мог. Мы на втором этаже застилали пол толстым ковром, закрывали все двери, все окна ставнями, и папа катался по полу и выл, как воют звери. И все равно было слышно, как он мучается. Приступ мог длиться час, полтора, потом папа приходил в себя, спускался вниз, пил чай, разговаривал с нами. Как вполне здоровый человек, у которого все в порядке. Сидел на воздухе. А потом папу стал лечить иглоукалыванием известный целитель-татарин из Урумчи. Он до сих пор жив, насколько я знаю, лет 85 ему сейчас, он в Китае отсидел 9 лет как советский шпион. Этот иглоукалыватель смог сделать так, что у папы практически после второго сеанса иголок начали проходить приступы. Сначала они стали короче, слабее, а сеанса после 5-6 исчезли совсем. И папа снова смог работать, устроился заместителем директора на мебельную фабрику, много лет там работал, ушел оттуда на пенсию.
«Судьба – есть»
После войны папа работал в Облплане, одно время даже был начальником, но из-за ранения у него начались приступы. Ужасные. После госпиталя ему дали I группу инвалидности, он мог получать пенсию, но папа не просто был очень сильный человек физически – у него был мощный бойцовский характер. Он не хотел и не мог быть инвалидом, поэтому начал работать. Он семипалатинский, окончил здесь рабфак, геологоразведочный, если я правильно помню, и в 1937 году поступил в Томский политех. На последнем курсе учебы началась война, и папа вместе с сокурсниками ушел добровольцем на фронт. У него была бронь, как у будущего инженера, его уже направили писать диплом, распределили в тыл за Урал, но он пошел воевать рядовым; правда, его довольно быстро заметили, все-таки в графе «образование» у него было написано «неполное высшее». И отправили в Харьковское училище химической защиты, которое было переброшено в Ташкент. Папа в Ташкенте окончил ускоренные курсы, что-то около пяти месяцев, потом его отправили в Москву и на фронт. Отец служил заместителем командира полка по химической защите. Что такое судьба? Кто знает? Но она есть, потому что я, когда пошел в армию, попал во взвод химической радиационной разведки в гвардейскую дивизию, и отец у меня тоже гвардеец. Помню, он был потрясен совпадением. Я увольнялся со срочной службы на 30-летие Победы. И нас, сыновей фронтовиков, направили в Москву. Не комсомольцев, не стукачей, не сержантов, а сыновей фронтовиков, и 5 мая я был в Москве. Из-за того, что воевал мой папа, я побывал в столице.
«Я – маменькин сыночек»
Сначала родилась старшая сестра, потом я, потом сестренка, я один сын в семье. Самый любимый, маменькин сынок я был. Папа больше любил девочек, что закономерно, зато мама… Когда я маленьким мальчиком учился в школе, то нисколько не стеснялся, что меня обзывали «маменькин сыночек». «Да-да», – говорил я, – «Я – маменькин сыночек и горжусь этим». Мою маму звали Раиса Ширьяздановна, девичья фамилия Сафарова, по-татарски Раисә. Мама была красавица всю жизнь. Внешне я с годами все больше становлюсь похож на папу, а юным походил на маму – с такими же гнутыми бровями. В детстве мне очень нравились женские рукоделия, папа в шутку называл меня «җәбрей-портной», то есть «еврей-портной». Я сам научился шить на машинке, младшей сестренке кроил и шил платьишки для кукол, причем так уже почти профессионально выходило, себе шил рубашки, брюки, модничал – ушивал обычные штаны и получались «трубочки». Прилично вышивал гладью и крестиком, но сейчас ничего не сумею – все забыл. Мама шитьем занималась каждую свободную минуту, не умела сидеть без дела, и когда у нас появилась очень дорогая вещь – ножная китайская швейная машинка, заплатки у меня на одежде стали прострочены, а не пришиты вручную, чем я страшно гордился. И сейчас горжусь, что мама умела все, у нее были золотые руки и отменный вкус. Папа тоже все умел делать своими руками, мог делать все, но не очень делал. Мы с ним похожи – не мастеровые, но если прижмет – я все сделаю, смекалки и ума хватит.
«Жену-мусульманку найти было непросто»
Мои родители – троюродные брат и сестра, что ничему не противоречит: в России, как известно, сплошь и рядом женились на кузинах. Ширьяздан Сафаров и Кутдус Джагуфаров, мои деды, были двоюродными братьями и довольно близкими людьми. Кстати, женитьба отца на маме объясняется просто – в Семипалатинске был большой дефицит женского населения. Женщин долго не хватало в принципе. Об этом Виктор Кашляк покойный писал – как не то что добропорядочных девушек и женщин, но даже каторжанок, присланных в царское время в Семипалатинск отбывать срок наказания, при малейшем послаблении режима местные мужчины моментально разбирали в жены. Мои предки были купцами, и, естественно, мусульманами. И чтобы найти себе супругу-мусульманку, надо было сильно постараться. Даже еще во времена моего детства и юности большинство казашек не были мусульманками – как и казахи. Двухэтажный дом, в котором мы жили на Гагарина, 53, в XIX веке построил мой прадед. Дом до сих пор существует, но лет 10 уже стоит пустой. За ним приглядывает сестренка, садит что-то в огороде, но жить там никто из нас, троих детей, не захотел. Хотя жизнь в доме и в квартире совсем разные вещи. Дом хранит память поколений, чего о большинстве квартир не скажешь. Хотя сейчас мы с супругой живем в такой квартире, которая, по ауре и настрою, может считаться настоящим семейным гнездом. Мы ее сами такой сделали, чем заслуженно гордимся. Но я отвлекся. Так вот, мы жили за полтора квартала от единственной действующей в Семипалатинске мечети по улице Гагарина, и в мечеть на утренний и вечерний намаз шли мужчины-татары, чеченцы, азербайджанцы. Чеченцы издалека были видны – папахи каракулевые, высокие, сразу отличишь. Женщины и не должны ходить в мечеть, но я и мужчин-казахов не видел. К слову, в Семипалатинске тогда казахов просто было численно мало, а в татарском краю их практически не было совсем. На ближайшие три-четыре квартала, где мы жили, не было ни одной казахской семьи. Хотя в школе № 22, где я сначала учился, помню, были в нашем классе две или три девочки-казашки и три или четыре мальчика: Орумбаев, Сарткожин, кое-кого еще помню.
«Родители научили меня честности»
Не помню, чтобы папа или мама когда-то говорили: «Вот, так делай, а так не надо», специально не воспитывали. Но один пример пригодился мне на всю жизнь. Мы пошли в гости к родственникам, а они души не чаяли в своих детях. Мне было лет пять или шесть, старше тех малышей, к кому мы пришли. Я уж не помню, но мне сильно понравилась у них какая-то игрушка, скорее всего, это была машинка. Уходя я, недолго думая, втихушку забрал ее с собой, дома стал играть, и тут мама меня увидела. Нет, мама меня не била. Она вообще меня не била, ни-ни. Но отругала очень сильно, заставила самому пойти отнести игрушку обратно и извиниться. Как я долго плакал, пробовал уговорить маму, чтобы не ходить, это же невыносимо стыдно! Но мама твердо стояла на своем – раз взял чужое, надо отвечать. Я шел, рыдал, нес эту игрушку, и мне казалось, что все только на меня смотрят. Отдал игрушку родственникам, что-то пробормотал, вроде «извините», и скорей побежал домой. Это было мне страшным уроком. Я был маленький ребенок, мне понравилась игрушка, дорогая, хорошая, которую наша семья не могла позволить себе купить. Но раз и навсегда я усвоил, что каким бы ни был соблазн, нужно обязательно устоять, иначе позор и наказание неизбежны.
«Любовь к вычислительной технике оказалась взаимной»
Ляля Валиевна Насыбуллина, папиной старшей сестры дочь, моя двоюродная сестра, была лет на 12 старше меня. Она часто приезжала в Семипалатинск, гостила, и первый раз привезла буклеты Нархоза, в котором преподавала, когда еще Аза училась в школе. И мне тогда почему-то сразу понравился «Инженер по вычислительной технике», это потом, гораздо позже, нас стали называть программистами. И я в 7 или 8 классе пообещал Ляле, что к ним туда приеду и поступлю. Но, как уже рассказывал, не смог, не получилось, зато потом жизнь меня сама повернула. Я пришел после армии, поработал учителем в школе, и был набор в облстатуправление с последующими перспективами учиться в Вильнюсе на программиста. И я пошел, сказал папе, что это моя мечта – выучиться на настоящего инженера, а папа говорит: «Легко!». Давай, говорит, иди, сынок. Я говорю: «Туда без блата не возьмут». А папа отвечает: «Я знаю их начальника, товарища Громова». Оказывается, папа после войны пожалел одного бывшего военного, калеку. Он до войны работал у папы в конторе, в «Облплане», а после войны – ну куда деться безногому? И папа сначала помог ему встать на ноги, передвигаться, а потом устроил его на работу в «Облплан». Заставил его поступить учиться, а потом сам по болезни вынужден был уволиться.
«Мне стало неинтересно жить, сынок»
Мама в свой собственный 78-й день рождения получила инсульт – от счастья. Ей сделали операцию, она прожила еще четыре дня, уже должны были перевести из реанимации в обычную палату, но у нее остановилось сердце. Говорят, были какие-то вспышки на солнце, не знаю. Мама не говорила, но глазами показывала «да» и «нет», мозг работал, она всех узнавала, но вот не вышло ей еще пожить. Что сделаешь. И вот именно – от счастья. Маме с утра столько надарили цветов, все поздравляли, а она на моих глазах раз – и инсульт, только меня за руку схватила. А папа дожил до 90, и пока мама была жива, постоянно говорил: «Рая, ты молодая, меня похоронишь, смотри. Мне самому такое не надо, я возиться не хочу. Я, к тому же, тебя старше, сама понимаешь». А вот вышло, как вышло – мама раньше ушла, в одночасье. Я сам сейчас так говорю Свете, жене – она моложе меня на 16 лет. Понимаю, что поступаю очень и очень эгоистично, Света сразу сердится, и я быстро иду на попятную. Свою вторую жену я полюбил не за что-то конкретное, а просто так. Это было спонтанно и сразу, штурмовал и взял крепость. В любви важно чувствовать, а не думать, чувства не обманут, а разум – он хитрый, может завести не в ту сторону. Ладно, согласен – будем жить долго и счастливо. Гены, в общем-то у меня неплохие, отцовские, у папы две войны, четыре ранения и инфаркт в 50 лет, но он был долгожителем. До самой смерти отец сохранял оптимизм – настоящий, не наигранный. Буквально через 15 минут умер, а до того разговаривал, шутил. Причем, он отлично знал, что умирает. А когда я-то понял, что он умирает, увидел его отеки, я запаниковал. Ему же в 90 лет сделали операцию на сердце, я пробивал через знакомых, подключил связи – не делают ее таким старикам, возраст уже не тот. Но папе сделали, поставили кардиостимулятор, который я через знакомых купил в Москве. И я просил, и за меня просили областного акима, Виталия Метте, вышли на главного хирурга области, и папу прооперировали. Он воспрял, даже бегал, но когда начались отеки, мне стало страшно. Он же похоронил маму, сам все провел. Я когда увидел, что ему плохо, задрыгался: «Давай завтра же врача-кардиолога привезу, надо что-то делать». А он говорит: «Раиф, не суетись. Мне стало неинтересно жить, как мать умерла. Ты понимаешь? Не-ин-те-рес-но». Я ему: «Папа, ты нам нужен, ты у нас как флаг, мы на тебя равняемся, ты что такое говоришь – неинтересно?». А он ответил: «Ничего, без меня обойдетесь». Вот это меня убило тогда – что ему больше неинтересно.
Мама была бы жива – он бы тянулся, а так потерял интерес, и физиология стала потихоньку отмирать, функции организма стали затихать. Не к чему ему стало стремиться.
«На третий месяц я из Германии уехал»
Я целых три месяца прожил в Германии, вернее, на третий месяц уже уехал. Поехал с первой женой и дочерью, они там и остались. А я не смог, о чем ни капельки никогда не пожалел. Я там был чужой, никто мне не звонил, не знал меня, и я никого не знал. Мне хочется жить интересно, чтобы не скучно было. Интерес – это ведь самое главное, а никак не деньги. Лет 10-15 назад я Свете сказал: «Мне нечего стало делать, я не нужен своим предприятиям, все само по себе движется. Что я приду на работу, что не приду – процесс налажен, я там сбоку припека». Я ни на что не влиял, и это капитально меня выбивало из колеи. А потом как началось… Уж так интересно стало жить… Бандитские разборки, наезды, Свете звонили «Мы знаем, где твой ребенок, в какой школе». Всякое было. Но мне помогли, повезло, и не бандиты помогли, а хорошие люди. Я привык экономить на себе, потому что сейчас мне не хватает оборотных средств. Если говорить о недвижимости, я достаточно богат, но свободных денег нет.
«Бизнесмен – это диагноз»
Деньги не имеют для меня большого значения, я понимаю, что много не истрачу. Денег должны быть столько, чтобы можно было жить спокойно, не оглядываясь на их отсутствие. Посвятить деньгам свою жизнь я никогда не был готов и сейчас не готов. Деньги – мерило нужности человека, если они заработаны, а не украдены. Я понимаю миллионеров и миллиардеров, не наших и не российских, а настоящих западных. Они не одевают, я утрирую, по трое штанов одновременно и не запихивают в рот по три булки хлеба. Но денег у них очень много, и они продолжают их приумножать. Зачем? Затем, что увлекателен сам процесс заработка, он не дает мозгу завянуть. У Абрамовича, кстати, хорошая яхта. Но я бы такую не хотел. Не лукавлю, честно – не хотел бы. Незачем. В свое время была у меня возможность построить коттедж на 500 квадратных метров или больше. Я сразу подумал: «И кого я буду там гонять? Это мне надо будет содержать охрану, уборщиц, поваров, садовника, горничных. И весь этот ненужный и чужой мне народ я буду вынужден постоянно лицезреть и терпеть – а я не хочу! Я хочу быть дома – один или с женой. Делать, что хочу, есть, как хочу, спать, когда захочу, ходить в трусах в жару и чтобы никто меня не видел». Так идея заиметь коттедж провалилась. Я не тщеславный – не хочу замок и личный самолет, это не мое. Зато очень люблю покушать и все время сам с собой борюсь, чтобы не съесть лишнего. Пока побеждает лишнее, счет не в мою пользу. Я интересуюсь политикой – очень! Даже не представляю, что бы делал без новостей. Украина, США, Россия – я в курсе, что у них творится. Я за Россию. Я за справедливость – во всем. Верю, что всеобщая справедливость должна существовать. Люди верят в Бога искренне, хотя никто никогда его не видел. А я верую в справедливость и не верую в Бога. Но хочу, чтобы человечество верило в идеалы и стремилось к ним. Порядочных людей много, просто полоса сейчас ужасная – неокапитализм, самый жестокий и грязный этап капитализма. Люди еще не осознали, как нужно распоряжаться деньгами. Капитал я сравниваю с водой. Река Иртыш бежит туда, где ниже, где вода нужнее – на заливные луга, поить поля. Есть законы, единые для всех. И как бы ни были наши нувориши богаты, как бы им ни казалось, что они свободны, нет. Они точно так же подчиняются общим законам. Если они не сообразят вовремя, что нужно расходовать деньги с умом и общей пользой, будут сопротивляться аксиомам, их поломает Вселенная, раздавит. Капитал как есть, так может исчезнуть, да еще прихватит с собой здоровье и жизнь. Капиталом нужно распоряжаться и не допускать, чтобы капитал распоряжался тобой. Быть предпринимателем – ноша очень нелегкая, по себе сужу. Все время думаешь – как сделать лучше, 25 лет уже живу идеей. Это добровольная каторга. Сейчас мне не просто интересно жить – очень интересно. Отдых длинный не люблю, предпочитаю ходить на работу, быть чем-то занятым. Люблю природу, в свободный день два-три часа могу ходить на острове, просто дышать. Беру с собой еду, летом купаюсь, а еще люблю париться в бане до обалдения. Я жить люблю, ребята. 65 – такой отличный возраст, потом сами увидите.
Виктория КУПЦОВА
фото автора
«Летчика из меня не вышло»
В детстве я, конечно, хотел стать летчиком. Серьезно, летчиком, как многие пацаны. Хотя знакомых летчиков у меня не было, а моряк был, летчики перевешивали. Наш сосед, фронтовик, моряк, казался мне героем, у него даже форма была морская офицерская и кортик. Но кортик я у него ни разу не попросил в руках подержать – духу не хватило. Он бы разрешил, не сомневаюсь, но у меня смелости не было рот открыть и сказать. А как красиво он этот кортик носил! Помню до сих пор. Но летчик! Летчики были недостижимы. Потом, уже повзрослев, я захотел стать хорошим инженером. В те годы, когда я стал юношей, это было красиво и модно – стать инженером, умным, я понимал, что это нелегко, но хотелось. Путь к достижению поставленной цели меня ожидал долгий. Пришлось поступить в педагогический институт. Нет, сначала поступил на вечерний факультет Семипалатинского технологического института. А больше всего хотел сразу поступить в Алма-Атинский экономический институт, знаменитый Нархоз, на отделение вычислительной техники. Но моя старшая сестра Аза уже училась, и матери было трудно ее содержать, я видел это, и понял, что мама не потянет. Она шибко не возражала, чтобы я ехал, и двоюродная моя старшая сестра преподавала в этом институте, она меня звала, чтобы я приезжал, поступал и учился, обещала помочь. Я бы легко поступил в Нархоз, но, учитывая, как родителям будет тяжело кормить двух студентов, остался дома и пошел на вечернее отделение в технологический. Я учился и работал рабочим тарного цеха на мебельной фабрике. Это мое самое первое место работы, я туда пришел в 17 лет. Днем работал, к 18.30 должен был не опаздывать на занятия. Окончил первый курс, перешел на второй, но тут моего друга Михаила Логинова, ныне покойного, который учился вместе со мной на вечернем, из института отчислили. Я, когда получал «двойки», имел настырность ходить и пересдавать, а Миша не пошел. Поскольку мы были друзья, одному мне стало ездить скучно, я тоже решил бросить. И еще мы с ним решили вместе уйти в армию.
«Лысый тоже может учиться»
К армии мы с Мишей готовились серьезно, даже обрили головы. Это было в последний день, когда принимались документы в институты. Я дома сказал свое решение про армию, пришел подстриженный под ноль, и мама, долго не думая, упала на колени: «Я не встану, пока ты мне не пообещаешь, что будешь поступать в институт». Я и так был не пьяный, но тут как-то сразу протрезвел и сказал: «Да, хорошо, куда ты скажешь, туда я и поступлю». И пошел поступать в пединститут. Точнее, накануне вечером сначала уговорил Мишу поступать вместе со мной, а наутро я, Миша и моя мама двинулись в приемную комиссию выбирать факультет. Выбрали физмат, отделение математики, экзамен был назавтра. Большая часть абитуриентов сдала математику на «3» и «2», так что конкурс сразу резко сократился. Я получил «4», что было большой редкостью, а поскольку ребят в педагогический всегда поступало мало, меня стали «тянуть» на остальных экзаменах. Я благополучно стал студентом. Ужас моей мамы был не перед армией как таковой. Тогда все служили, это было нормой, никто от армии не «косил». Но мама решила, что я в принципе отказался от мысли получить высшее образование, и вот этого она пережить бы не смогла. Она в Барнауле из-за войны окончила всего 7 классов, и всю жизнь очень жалела, что сколько-нибудь хорошо ей выучиться не удалось. Рано вышла замуж, в 19 лет, папе было 32. Он был взрослый мужчина-фронтовик, и она такая малышка, ей хотелось на танцы, а ему какие танцы? Тем не менее, родители составили гармоничную пару, папа мамой всегда очень дорожил, и мама им дорожила и мудро управляла.
«Матом в нашей семье не ругались»
Папа мой, Габдулла Кутдусович Джагуфаров, был очень горячий. Иногда в пылу мог обидеться, накричать, послать, но никогда не матом. Родители не матерились вообще, ни разу не слышал. А мама была «огнетушителем» для отца, могла потихоньку привести его к тому решению, которое должно было принять. Без напора, незаметно, но неизменно добивалась своего. И он с готовностью за ней повторял – папе казалось, что это его собственное мнение, и его мужское самолюбие нисколько не страдало. Когда отцу было тяжело, он первым делом советовался с мамой: «Как ты думаешь? Что лучше сделать?». Может, отец вслух никогда бы не сказал, но мамино слово для него было законом. Он точно знал, что мама его и нас очень любит и предана своей семье целиком и полностью. Ни единого раза мама не дала отцу повода ее ревновать, она его берегла и понимала, насколько ему будет неприятно. Мама никогда не выпячивалась, не показывала свою власть над мужем. Решения принимал отец, а мама с ним соглашалась. Папа говорил: «Я на войне два раза не бил и не оглядывался. Одного раза было достаточно, враг лежал». Он был волевой человек, но и мама ему по крепости характера нисколько не проигрывала. Но, понимая, что двух лидеров в семье быть не может, домашнее первенство мама раз и навсегда уступила отцу. Мама выкручивалась, работала продавцом в продовольственном магазине, я так думаю, специально, только чтобы нас чем-то покормить. Мы, трое детей, ждали маму, потому что мама придет с сумкой и что-то нам принесет. Вот это «что-то» мы варили и ели, но сначала терпеливо ждали и смотрели голодными глазами. Хлеб, картошка дома были всегда, был маргарин, но не масло, мясо редко, о колбасе речь не шла. Картошку тогда все жарили на комбижире, и макароны жарили. По сравнению со всеми мы жили не бедно. Были семьи, которые питались, одевались гораздо хуже, но тогда вообще люди так жили – в нехватке и не в сытости. Я спокойно могу сказать, что ходил с заплатами на заднице, мама постоянно перешивала, перелицовывала одежду, что-то придумывала со шторками, полотенцами, постельным бельем, но это было нормой для всех. Бедности не стыдились, потому что богатых не было. Или были, но мы их не знали, не видели.
«Отец чудом выжил»
Отец прошел всю войну, с 1941 по 1945 годы, последний бой принял под Кенигсбергом, когда его тяжело ранило в голову мелкоосколочной гранатой. Вот и все – война для него закончилась почти одновременно с жизнью. Он долго балансировал на грани, до осени пролежал в госпитале, у него в черепе остались осколки, которые врачи не решились удалять: они лежали на мозге, пошевелить невозможно. Врачи предупредили, что с годами, постепенно, некоторые осколки выйдут сами, а другие останутся навсегда. Когда я был ребеночком, от силы лет пяти-шести, то своими тоненькими пальчиками, цепкими, как у всех маленьких детей, вынимал у отца осколки из затылка, когда у него начинала сильно чесаться голова. Папа звал меня и говорил: «Раиф, почеши мне здесь и здесь». Я чувствовал сквозь кожу и волосы что-то твердое и очень боялся, а отец говорил: «Дергай, сынок, не бойся». Сидел и улыбался, чтобы меня не пугать. Я вытаскивал наощупь, и у нас дома был большой хрустальный бокал. Папа говорил: «Бросай, что там?». Если осколок звенел, отец говорил, что мол, вот еще один ушел. Он никогда не жаловался, но отцу временами было невыносимо больно. У папы из-за ранения были настолько дикие боли, что терпеть он их молча не мог. Мы на втором этаже застилали пол толстым ковром, закрывали все двери, все окна ставнями, и папа катался по полу и выл, как воют звери. И все равно было слышно, как он мучается. Приступ мог длиться час, полтора, потом папа приходил в себя, спускался вниз, пил чай, разговаривал с нами. Как вполне здоровый человек, у которого все в порядке. Сидел на воздухе. А потом папу стал лечить иглоукалыванием известный целитель-татарин из Урумчи. Он до сих пор жив, насколько я знаю, лет 85 ему сейчас, он в Китае отсидел 9 лет как советский шпион. Этот иглоукалыватель смог сделать так, что у папы практически после второго сеанса иголок начали проходить приступы. Сначала они стали короче, слабее, а сеанса после 5-6 исчезли совсем. И папа снова смог работать, устроился заместителем директора на мебельную фабрику, много лет там работал, ушел оттуда на пенсию.
«Судьба – есть»
После войны папа работал в Облплане, одно время даже был начальником, но из-за ранения у него начались приступы. Ужасные. После госпиталя ему дали I группу инвалидности, он мог получать пенсию, но папа не просто был очень сильный человек физически – у него был мощный бойцовский характер. Он не хотел и не мог быть инвалидом, поэтому начал работать. Он семипалатинский, окончил здесь рабфак, геологоразведочный, если я правильно помню, и в 1937 году поступил в Томский политех. На последнем курсе учебы началась война, и папа вместе с сокурсниками ушел добровольцем на фронт. У него была бронь, как у будущего инженера, его уже направили писать диплом, распределили в тыл за Урал, но он пошел воевать рядовым; правда, его довольно быстро заметили, все-таки в графе «образование» у него было написано «неполное высшее». И отправили в Харьковское училище химической защиты, которое было переброшено в Ташкент. Папа в Ташкенте окончил ускоренные курсы, что-то около пяти месяцев, потом его отправили в Москву и на фронт. Отец служил заместителем командира полка по химической защите. Что такое судьба? Кто знает? Но она есть, потому что я, когда пошел в армию, попал во взвод химической радиационной разведки в гвардейскую дивизию, и отец у меня тоже гвардеец. Помню, он был потрясен совпадением. Я увольнялся со срочной службы на 30-летие Победы. И нас, сыновей фронтовиков, направили в Москву. Не комсомольцев, не стукачей, не сержантов, а сыновей фронтовиков, и 5 мая я был в Москве. Из-за того, что воевал мой папа, я побывал в столице.
«Я – маменькин сыночек»
Сначала родилась старшая сестра, потом я, потом сестренка, я один сын в семье. Самый любимый, маменькин сынок я был. Папа больше любил девочек, что закономерно, зато мама… Когда я маленьким мальчиком учился в школе, то нисколько не стеснялся, что меня обзывали «маменькин сыночек». «Да-да», – говорил я, – «Я – маменькин сыночек и горжусь этим». Мою маму звали Раиса Ширьяздановна, девичья фамилия Сафарова, по-татарски Раисә. Мама была красавица всю жизнь. Внешне я с годами все больше становлюсь похож на папу, а юным походил на маму – с такими же гнутыми бровями. В детстве мне очень нравились женские рукоделия, папа в шутку называл меня «җәбрей-портной», то есть «еврей-портной». Я сам научился шить на машинке, младшей сестренке кроил и шил платьишки для кукол, причем так уже почти профессионально выходило, себе шил рубашки, брюки, модничал – ушивал обычные штаны и получались «трубочки». Прилично вышивал гладью и крестиком, но сейчас ничего не сумею – все забыл. Мама шитьем занималась каждую свободную минуту, не умела сидеть без дела, и когда у нас появилась очень дорогая вещь – ножная китайская швейная машинка, заплатки у меня на одежде стали прострочены, а не пришиты вручную, чем я страшно гордился. И сейчас горжусь, что мама умела все, у нее были золотые руки и отменный вкус. Папа тоже все умел делать своими руками, мог делать все, но не очень делал. Мы с ним похожи – не мастеровые, но если прижмет – я все сделаю, смекалки и ума хватит.
«Жену-мусульманку найти было непросто»
Мои родители – троюродные брат и сестра, что ничему не противоречит: в России, как известно, сплошь и рядом женились на кузинах. Ширьяздан Сафаров и Кутдус Джагуфаров, мои деды, были двоюродными братьями и довольно близкими людьми. Кстати, женитьба отца на маме объясняется просто – в Семипалатинске был большой дефицит женского населения. Женщин долго не хватало в принципе. Об этом Виктор Кашляк покойный писал – как не то что добропорядочных девушек и женщин, но даже каторжанок, присланных в царское время в Семипалатинск отбывать срок наказания, при малейшем послаблении режима местные мужчины моментально разбирали в жены. Мои предки были купцами, и, естественно, мусульманами. И чтобы найти себе супругу-мусульманку, надо было сильно постараться. Даже еще во времена моего детства и юности большинство казашек не были мусульманками – как и казахи. Двухэтажный дом, в котором мы жили на Гагарина, 53, в XIX веке построил мой прадед. Дом до сих пор существует, но лет 10 уже стоит пустой. За ним приглядывает сестренка, садит что-то в огороде, но жить там никто из нас, троих детей, не захотел. Хотя жизнь в доме и в квартире совсем разные вещи. Дом хранит память поколений, чего о большинстве квартир не скажешь. Хотя сейчас мы с супругой живем в такой квартире, которая, по ауре и настрою, может считаться настоящим семейным гнездом. Мы ее сами такой сделали, чем заслуженно гордимся. Но я отвлекся. Так вот, мы жили за полтора квартала от единственной действующей в Семипалатинске мечети по улице Гагарина, и в мечеть на утренний и вечерний намаз шли мужчины-татары, чеченцы, азербайджанцы. Чеченцы издалека были видны – папахи каракулевые, высокие, сразу отличишь. Женщины и не должны ходить в мечеть, но я и мужчин-казахов не видел. К слову, в Семипалатинске тогда казахов просто было численно мало, а в татарском краю их практически не было совсем. На ближайшие три-четыре квартала, где мы жили, не было ни одной казахской семьи. Хотя в школе № 22, где я сначала учился, помню, были в нашем классе две или три девочки-казашки и три или четыре мальчика: Орумбаев, Сарткожин, кое-кого еще помню.
«Родители научили меня честности»
Не помню, чтобы папа или мама когда-то говорили: «Вот, так делай, а так не надо», специально не воспитывали. Но один пример пригодился мне на всю жизнь. Мы пошли в гости к родственникам, а они души не чаяли в своих детях. Мне было лет пять или шесть, старше тех малышей, к кому мы пришли. Я уж не помню, но мне сильно понравилась у них какая-то игрушка, скорее всего, это была машинка. Уходя я, недолго думая, втихушку забрал ее с собой, дома стал играть, и тут мама меня увидела. Нет, мама меня не била. Она вообще меня не била, ни-ни. Но отругала очень сильно, заставила самому пойти отнести игрушку обратно и извиниться. Как я долго плакал, пробовал уговорить маму, чтобы не ходить, это же невыносимо стыдно! Но мама твердо стояла на своем – раз взял чужое, надо отвечать. Я шел, рыдал, нес эту игрушку, и мне казалось, что все только на меня смотрят. Отдал игрушку родственникам, что-то пробормотал, вроде «извините», и скорей побежал домой. Это было мне страшным уроком. Я был маленький ребенок, мне понравилась игрушка, дорогая, хорошая, которую наша семья не могла позволить себе купить. Но раз и навсегда я усвоил, что каким бы ни был соблазн, нужно обязательно устоять, иначе позор и наказание неизбежны.
«Любовь к вычислительной технике оказалась взаимной»
Ляля Валиевна Насыбуллина, папиной старшей сестры дочь, моя двоюродная сестра, была лет на 12 старше меня. Она часто приезжала в Семипалатинск, гостила, и первый раз привезла буклеты Нархоза, в котором преподавала, когда еще Аза училась в школе. И мне тогда почему-то сразу понравился «Инженер по вычислительной технике», это потом, гораздо позже, нас стали называть программистами. И я в 7 или 8 классе пообещал Ляле, что к ним туда приеду и поступлю. Но, как уже рассказывал, не смог, не получилось, зато потом жизнь меня сама повернула. Я пришел после армии, поработал учителем в школе, и был набор в облстатуправление с последующими перспективами учиться в Вильнюсе на программиста. И я пошел, сказал папе, что это моя мечта – выучиться на настоящего инженера, а папа говорит: «Легко!». Давай, говорит, иди, сынок. Я говорю: «Туда без блата не возьмут». А папа отвечает: «Я знаю их начальника, товарища Громова». Оказывается, папа после войны пожалел одного бывшего военного, калеку. Он до войны работал у папы в конторе, в «Облплане», а после войны – ну куда деться безногому? И папа сначала помог ему встать на ноги, передвигаться, а потом устроил его на работу в «Облплан». Заставил его поступить учиться, а потом сам по болезни вынужден был уволиться.
«Мне стало неинтересно жить, сынок»
Мама в свой собственный 78-й день рождения получила инсульт – от счастья. Ей сделали операцию, она прожила еще четыре дня, уже должны были перевести из реанимации в обычную палату, но у нее остановилось сердце. Говорят, были какие-то вспышки на солнце, не знаю. Мама не говорила, но глазами показывала «да» и «нет», мозг работал, она всех узнавала, но вот не вышло ей еще пожить. Что сделаешь. И вот именно – от счастья. Маме с утра столько надарили цветов, все поздравляли, а она на моих глазах раз – и инсульт, только меня за руку схватила. А папа дожил до 90, и пока мама была жива, постоянно говорил: «Рая, ты молодая, меня похоронишь, смотри. Мне самому такое не надо, я возиться не хочу. Я, к тому же, тебя старше, сама понимаешь». А вот вышло, как вышло – мама раньше ушла, в одночасье. Я сам сейчас так говорю Свете, жене – она моложе меня на 16 лет. Понимаю, что поступаю очень и очень эгоистично, Света сразу сердится, и я быстро иду на попятную. Свою вторую жену я полюбил не за что-то конкретное, а просто так. Это было спонтанно и сразу, штурмовал и взял крепость. В любви важно чувствовать, а не думать, чувства не обманут, а разум – он хитрый, может завести не в ту сторону. Ладно, согласен – будем жить долго и счастливо. Гены, в общем-то у меня неплохие, отцовские, у папы две войны, четыре ранения и инфаркт в 50 лет, но он был долгожителем. До самой смерти отец сохранял оптимизм – настоящий, не наигранный. Буквально через 15 минут умер, а до того разговаривал, шутил. Причем, он отлично знал, что умирает. А когда я-то понял, что он умирает, увидел его отеки, я запаниковал. Ему же в 90 лет сделали операцию на сердце, я пробивал через знакомых, подключил связи – не делают ее таким старикам, возраст уже не тот. Но папе сделали, поставили кардиостимулятор, который я через знакомых купил в Москве. И я просил, и за меня просили областного акима, Виталия Метте, вышли на главного хирурга области, и папу прооперировали. Он воспрял, даже бегал, но когда начались отеки, мне стало страшно. Он же похоронил маму, сам все провел. Я когда увидел, что ему плохо, задрыгался: «Давай завтра же врача-кардиолога привезу, надо что-то делать». А он говорит: «Раиф, не суетись. Мне стало неинтересно жить, как мать умерла. Ты понимаешь? Не-ин-те-рес-но». Я ему: «Папа, ты нам нужен, ты у нас как флаг, мы на тебя равняемся, ты что такое говоришь – неинтересно?». А он ответил: «Ничего, без меня обойдетесь». Вот это меня убило тогда – что ему больше неинтересно.
Мама была бы жива – он бы тянулся, а так потерял интерес, и физиология стала потихоньку отмирать, функции организма стали затихать. Не к чему ему стало стремиться.
«На третий месяц я из Германии уехал»
Я целых три месяца прожил в Германии, вернее, на третий месяц уже уехал. Поехал с первой женой и дочерью, они там и остались. А я не смог, о чем ни капельки никогда не пожалел. Я там был чужой, никто мне не звонил, не знал меня, и я никого не знал. Мне хочется жить интересно, чтобы не скучно было. Интерес – это ведь самое главное, а никак не деньги. Лет 10-15 назад я Свете сказал: «Мне нечего стало делать, я не нужен своим предприятиям, все само по себе движется. Что я приду на работу, что не приду – процесс налажен, я там сбоку припека». Я ни на что не влиял, и это капитально меня выбивало из колеи. А потом как началось… Уж так интересно стало жить… Бандитские разборки, наезды, Свете звонили «Мы знаем, где твой ребенок, в какой школе». Всякое было. Но мне помогли, повезло, и не бандиты помогли, а хорошие люди. Я привык экономить на себе, потому что сейчас мне не хватает оборотных средств. Если говорить о недвижимости, я достаточно богат, но свободных денег нет.
«Бизнесмен – это диагноз»
Деньги не имеют для меня большого значения, я понимаю, что много не истрачу. Денег должны быть столько, чтобы можно было жить спокойно, не оглядываясь на их отсутствие. Посвятить деньгам свою жизнь я никогда не был готов и сейчас не готов. Деньги – мерило нужности человека, если они заработаны, а не украдены. Я понимаю миллионеров и миллиардеров, не наших и не российских, а настоящих западных. Они не одевают, я утрирую, по трое штанов одновременно и не запихивают в рот по три булки хлеба. Но денег у них очень много, и они продолжают их приумножать. Зачем? Затем, что увлекателен сам процесс заработка, он не дает мозгу завянуть. У Абрамовича, кстати, хорошая яхта. Но я бы такую не хотел. Не лукавлю, честно – не хотел бы. Незачем. В свое время была у меня возможность построить коттедж на 500 квадратных метров или больше. Я сразу подумал: «И кого я буду там гонять? Это мне надо будет содержать охрану, уборщиц, поваров, садовника, горничных. И весь этот ненужный и чужой мне народ я буду вынужден постоянно лицезреть и терпеть – а я не хочу! Я хочу быть дома – один или с женой. Делать, что хочу, есть, как хочу, спать, когда захочу, ходить в трусах в жару и чтобы никто меня не видел». Так идея заиметь коттедж провалилась. Я не тщеславный – не хочу замок и личный самолет, это не мое. Зато очень люблю покушать и все время сам с собой борюсь, чтобы не съесть лишнего. Пока побеждает лишнее, счет не в мою пользу. Я интересуюсь политикой – очень! Даже не представляю, что бы делал без новостей. Украина, США, Россия – я в курсе, что у них творится. Я за Россию. Я за справедливость – во всем. Верю, что всеобщая справедливость должна существовать. Люди верят в Бога искренне, хотя никто никогда его не видел. А я верую в справедливость и не верую в Бога. Но хочу, чтобы человечество верило в идеалы и стремилось к ним. Порядочных людей много, просто полоса сейчас ужасная – неокапитализм, самый жестокий и грязный этап капитализма. Люди еще не осознали, как нужно распоряжаться деньгами. Капитал я сравниваю с водой. Река Иртыш бежит туда, где ниже, где вода нужнее – на заливные луга, поить поля. Есть законы, единые для всех. И как бы ни были наши нувориши богаты, как бы им ни казалось, что они свободны, нет. Они точно так же подчиняются общим законам. Если они не сообразят вовремя, что нужно расходовать деньги с умом и общей пользой, будут сопротивляться аксиомам, их поломает Вселенная, раздавит. Капитал как есть, так может исчезнуть, да еще прихватит с собой здоровье и жизнь. Капиталом нужно распоряжаться и не допускать, чтобы капитал распоряжался тобой. Быть предпринимателем – ноша очень нелегкая, по себе сужу. Все время думаешь – как сделать лучше, 25 лет уже живу идеей. Это добровольная каторга. Сейчас мне не просто интересно жить – очень интересно. Отдых длинный не люблю, предпочитаю ходить на работу, быть чем-то занятым. Люблю природу, в свободный день два-три часа могу ходить на острове, просто дышать. Беру с собой еду, летом купаюсь, а еще люблю париться в бане до обалдения. Я жить люблю, ребята. 65 – такой отличный возраст, потом сами увидите.
Виктория КУПЦОВА
фото автора
Какова ваша реакция?
Нравится
0
Не нравится
0
Любовь
0
Забавно
0
Вау
0
Печальный
0
Сердитый
0
Комментарии (0)